17:09 

magazines.russ.ru/druzhba/2008/6/go7.html ишинев. “Все утро провел с П… Умный человек во всем смысле этого слова”. Воспоминанье о Воронцове после его поездки в Тульчин невольно зацепилось за другое. (Они ведь всегда цепляются друг за друга, как колесики в часах.) За встречу с одним офицером, который там служил, в Тульчине, служит и теперь, и с которым он сам, Александр, познакомился в Тульчине, когда оказался там проездом в Каменку или обратно в феврале 1821-го — их свел Сергей Волконский… (Теперь муж Маши Раевской… Скоро сообщит мне, что ей рожать!) Это был Пестель Павел Иванович, подполковник. Теперь уж, верно, полковник — слышно, командует полком. (Успокоилась ли наконец его мятежная душа?..) Он свалился нежданно на Александра в Кишиневе в апреле того же года как-то ранним утром, что было, право, не совсем прилично, но Александр был рад гостям: кого он тут увидит, в этом захолустье? Подполковник приезжал тогда в Кишинев по какому-то тайному заданию — чуть не самого императора (это касалось греческих дел). А был другом Орлова, маиора Раевского Владимира, Охотникова и всей компании кишиневских мечтателей. “Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и прочее. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю”… ну и так далее — запись нашего героя, всем известная, которую он, слава богу, не предал огню в свой час, как поступил со всеми прочими. И по ней можно хотя бы гадать, что было в других.

— Сердцем я материалист, но разум мой этому противится! — это была первая странность в речах гостя: обычно люди мыслят как раз в противуположном смысле: говоря о Боге, ссылаются на сердце, а разум их — вольтерьянец, но Пестель и не был обычный человек. Он совсем смутил тогда Александра этой необычностью и какой-то особой, холодной страстью. Он был невысок ростом, как-то удивительно плотен и дебел — такое светлое лицо, холеное, а глаза были — совсем загадка. Словно с другого лица или с двух разных лиц. Ледяные и печальные одновременно (а печаль подразумевает, конечно, теплоту взора). Он участвовал почти во всех сражениях трагического отступления русской армии от Вильно и под Бородином, на второй день был тяжело ранен в ногу осколком (золотая сабля за храбрость), но успел догнать войну и еще сразиться в битве народов под Лейпцигом.

— Вы что, думаете и впрямь — поэзия или чувствительные романы способны изменить мир?

— Ну, может, не совсем! — пытался отшутиться Александр. — А может, не обязательно так уж его изменять? Иногда он мне нравится, ей-богу! А чувствительные романы… Вон даже Наполеон любил “Вертера”, хоть он-то уж точно — человек без иллюзий. И он все же изменял собой мир!

(В те дни Бонапарт догорал еще на своем острове Святой Елены и, как все слышали, сочинял мемуары для потомства. Их ждали как сенсации.)

— И вы не устали от деспотизма? Странно. Все не устали. Это такой способ правления, от которого никто не устает — или притворяются, что не устают.

Они выпили кофею с паршивым ликером, какой и можно было только достать в этой дыре, в Кишиневе…

Пестель говорил:

— О прошлом годе адмирал Мордвинов — единственный истинно русский во всем Государственном совете — подал проект об уничтожении кнутобойства. Провалили! (Сам он был немец — чистокровный, лютеранин, — и род его только менее ста лет как укоренился в России. Он немного рассказал о себе Александру. Отец его был не так давно — это Александр знал сам — сибирским генерал-губернатором и, говорили, весьма жестким или даже жестоким.)

— Ну да. Нам не стыдно. Нам не стыдно жить в стране, где все еще бьют кнутом! Что в Петербурге правит геронтократия. Все эти Татищевы, Лобановы, Шишковы, которые мирно дремлют у кормила государства.

— Шишков хотя бы заслуживает снисхождения за ревностное отношение к русскому языку. Я могу это понять — даром что сам стою за галлицизмы и за Карамзина.

Но мысль собеседника двигалась по какой-то твердо процарапанной — и не пером, а жезлом — прямой и не сворачивала никуда.

— А правит Аракчеев, который тоже не молод, и иже с ним. Это он придумал военные поселения.

— Я слышал, их придумал сам государь. Да, наш либеральный государь! (Александр лично это слышал от Вигеля, который, в свой черед, — от Воронцова, и теперь рад был угостить кого-то собственной осведомленностью.) То есть упорно говорят, что он…

— Может быть. (Пестель пожал плечами.) Не все ль равно, кто придумал? Важно, что это есть! Не стыдно, что целый полк русской гвардии, который посмел законно возмутиться неправедным начальником, отправляется покорно в крепость, как стадо на бойню! Три тыщи человек! Строем. И под водительством своих офицеров. А этот полк, между прочим, стоял в войне на таких местах, где можно было заслужить уважение своего достоинства.

Его никак было не сбить. Шпага, острие — не язык! Переменчивому Александру было трудно с ним. Он слабо парировал:

— Геронтократия? Да, конечно. Но революция в России, боюсь, как нам ни хочется, не будет вовсе или может не стать парадом молодых свежих сил. А будет чем-то другим, неизвестным для нас. Или пугающим!

— Оставьте! Наш народ не желает свободы — не потому, что она ему не нужна или обременительна, а потому, что просто от века не знает, что это такое! И, главное, не хочет знать. Так сложилась наша история. Придется изменить ее ход!

И Александр вдруг сознал: эти темные, холодные, почти не мигающие глаза несли печать непоправимого одиночества. (Боже мой! Любил ли он когда-нибудь? Знает ли женщин?) Такие бывают у людей одной завладевающей мысли. Мистиков идеи…

“Он знал одной лишь думы власть — одну, но пламенную страсть…” Это не сказано еще? Но что из того? Все мысли плавают в эфире, в эмпиреях — и все там уже есть. В пространстве сфумато — прозрачной тьмы и обреченного света. И когда, и какая слетит с небес, и на плечи к кому — не все ли равно?

— Французы были тоже не готовы, согласитесь! Справились!

Александр естественно возразил, что справились французы неважно. Если честно, — совсем плохо! Заговорили о Франции и французских делах. О чем могли говорить русские интеллигенты дворянского сословия в начале двадцатых годов девятнадцатого века, как не о 89-м, 93-м годах века минувшего? И, конечно, об Испании, где романтический полковник Риэго уже начинал штурмовать свою Голгофу. Но была еще пора надежд.

— Если нужен революционный конвент — пусть будет конвент! — сказал Пестель жестко. — Франция благоденствовала в годы правления конвента. Все мы боимся признать, но это так!

— Тут, извините, не соглашусь с вами!..

Пестель был единственным человеком, которому Александр поведал откровения старика де Будри, который преподавал у них в Лицее французскую словесность и по совместительству был брат Марата. Да, так! Представьте себе. Профессор российского императорского Лицея во Франции был братом Жана-Поля Марата! “Бывают странные сближенья…” Кто это сказал? Ах, да, у Грибоедова! Де Будри как-то не выдержал и стал рассказывать им, нескольким лицеистам, к которым питал доверие: Пущину, Дельвигу, Александру… Кажется, Кюхельбекер был. Где-то в середине нечаянно присоединился Суворочка — Вольховский — и тоже слушал внимательно. Старик пытался защищать брата, он любил его. По его словам, Марат на деле был не такой уж злодей, как его рисуют, и вовсе не мизантроп. Просто время повернулось. Он был врач, видел много горя. Жалел несчастных — вот, все: жалел людей, и ради этой жалости считал нужным…

Об этом разговоре Александр не говорил никогда своим политическим
друзьям — вдруг как-то всплывет, откроется, кто-то перескажет кому-то — он всегда опасался за тех, кто открывался ему, как де Будри. Но тот вскоре умер, и ему уж ничто не грозило.

После, когда стряслось то, что стряслось, Александр никак не мог простить себе, что Дельвигу в разговоре, шутя, назвал своего кишиневского собеседника — “полковник Риэго”1. Неужли накликал? Он был суеверен до ужаса.

— Я не хотел!.. Я не хочу быть пророком! Тем более — в своем отечестве! Мое отечество не любит пророков!

URL
Комментарии
2013-01-16 в 07:32 

EleonoreD
Поправьте ссылочку в начале ;)

2013-01-16 в 11:18 

Сейчас. :)

URL
2013-01-16 в 11:19 

Теперь ссылка не работает. Надеюсь, это временно.

URL
2013-01-16 в 16:42 

EleonoreD
jidovka, там надо убрать лишние русские буквы после html - главное внутри тэга...;)

2013-08-11 в 03:48 

Fred
["висел и не раскаялся" (с)] [Так тому и быть: Да значит да; От идущего ко дну не убудет; А в небе надо мной все та же звезда; Не было другой и не будет.(c)]
странный текст какой... то ли фантазия на тему, то ли попытка эссе.

     

союз спасения

главная