Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
22:01 

Горбачевский

Ни один полковой командир 9-й дивизии, 8-й гусарской и командир артиллерийской роты, никто из них никогда из своего полка не принял ни одного офицера в Общество (хотя в полках сих дивизий находилось много членов Общества из субалтерн-офицеров, но все они были приняты: или - славянами, или - Бестужевым-Рюминым), Муравьев не только не принимал в члены офицеров Черниговского полка, но даже не знал, что с ним служат офицеры, которые уже два года принадлежат к другому тайному обществу. Мнение, что можно увлечь с собою офицеров и солдат, было единственною причиною, которая заставляла С. Муравьева противиться, чтобы Черниговского полка офицеры не принимали никакого участия в совещаниях, бывших в Лещине, и сия же самая причина была удивлению Бестужева при первом совещании, когда он увидел там 9-й дивизии поручика Усовского. Черниговского полка офицеры прямо действовали на солдат, но о сем никогда не знал С. Муравьев; никогда сии офицеры не говорили ему о сем, ибо знали наперед, что он будет сему противиться. Вятского полка командир Пестель никогда не заботился об офицерах и угнетал самыми ужасными способами солдат, думая сим возбудить в них ненависть к правительству. Вышло совершенно противное. Солдаты были очень рады, когда его избавились и после его ареста они показали на него жалобы. Непонятно, как он не мог себе вообразить, что солдаты сие угнетение вовсе не отнесут к правительству, но к нему самому: они видели, что в других полках солдатам лучше, нежели им; следовательно, понимали и даже говорили, что сие угнетение не от правительства, а от полкового командира.

17:09 

magazines.russ.ru/druzhba/2008/6/go7.html ишинев. “Все утро провел с П… Умный человек во всем смысле этого слова”. Воспоминанье о Воронцове после его поездки в Тульчин невольно зацепилось за другое. (Они ведь всегда цепляются друг за друга, как колесики в часах.) За встречу с одним офицером, который там служил, в Тульчине, служит и теперь, и с которым он сам, Александр, познакомился в Тульчине, когда оказался там проездом в Каменку или обратно в феврале 1821-го — их свел Сергей Волконский… (Теперь муж Маши Раевской… Скоро сообщит мне, что ей рожать!) Это был Пестель Павел Иванович, подполковник. Теперь уж, верно, полковник — слышно, командует полком. (Успокоилась ли наконец его мятежная душа?..) Он свалился нежданно на Александра в Кишиневе в апреле того же года как-то ранним утром, что было, право, не совсем прилично, но Александр был рад гостям: кого он тут увидит, в этом захолустье? Подполковник приезжал тогда в Кишинев по какому-то тайному заданию — чуть не самого императора (это касалось греческих дел). А был другом Орлова, маиора Раевского Владимира, Охотникова и всей компании кишиневских мечтателей. “Мы с ним имели разговор метафизический, политический, нравственный и прочее. Он один из самых оригинальных умов, которых я знаю”… ну и так далее — запись нашего героя, всем известная, которую он, слава богу, не предал огню в свой час, как поступил со всеми прочими. И по ней можно хотя бы гадать, что было в других.

— Сердцем я материалист, но разум мой этому противится! — это была первая странность в речах гостя: обычно люди мыслят как раз в противуположном смысле: говоря о Боге, ссылаются на сердце, а разум их — вольтерьянец, но Пестель и не был обычный человек. Он совсем смутил тогда Александра этой необычностью и какой-то особой, холодной страстью. Он был невысок ростом, как-то удивительно плотен и дебел — такое светлое лицо, холеное, а глаза были — совсем загадка. Словно с другого лица или с двух разных лиц. Ледяные и печальные одновременно (а печаль подразумевает, конечно, теплоту взора). Он участвовал почти во всех сражениях трагического отступления русской армии от Вильно и под Бородином, на второй день был тяжело ранен в ногу осколком (золотая сабля за храбрость), но успел догнать войну и еще сразиться в битве народов под Лейпцигом.

— Вы что, думаете и впрямь — поэзия или чувствительные романы способны изменить мир?

— Ну, может, не совсем! — пытался отшутиться Александр. — А может, не обязательно так уж его изменять? Иногда он мне нравится, ей-богу! А чувствительные романы… Вон даже Наполеон любил “Вертера”, хоть он-то уж точно — человек без иллюзий. И он все же изменял собой мир!

(В те дни Бонапарт догорал еще на своем острове Святой Елены и, как все слышали, сочинял мемуары для потомства. Их ждали как сенсации.)

— И вы не устали от деспотизма? Странно. Все не устали. Это такой способ правления, от которого никто не устает — или притворяются, что не устают.

Они выпили кофею с паршивым ликером, какой и можно было только достать в этой дыре, в Кишиневе…

Пестель говорил:

— О прошлом годе адмирал Мордвинов — единственный истинно русский во всем Государственном совете — подал проект об уничтожении кнутобойства. Провалили! (Сам он был немец — чистокровный, лютеранин, — и род его только менее ста лет как укоренился в России. Он немного рассказал о себе Александру. Отец его был не так давно — это Александр знал сам — сибирским генерал-губернатором и, говорили, весьма жестким или даже жестоким.)

— Ну да. Нам не стыдно. Нам не стыдно жить в стране, где все еще бьют кнутом! Что в Петербурге правит геронтократия. Все эти Татищевы, Лобановы, Шишковы, которые мирно дремлют у кормила государства.

— Шишков хотя бы заслуживает снисхождения за ревностное отношение к русскому языку. Я могу это понять — даром что сам стою за галлицизмы и за Карамзина.

Но мысль собеседника двигалась по какой-то твердо процарапанной — и не пером, а жезлом — прямой и не сворачивала никуда.

— А правит Аракчеев, который тоже не молод, и иже с ним. Это он придумал военные поселения.

— Я слышал, их придумал сам государь. Да, наш либеральный государь! (Александр лично это слышал от Вигеля, который, в свой черед, — от Воронцова, и теперь рад был угостить кого-то собственной осведомленностью.) То есть упорно говорят, что он…

— Может быть. (Пестель пожал плечами.) Не все ль равно, кто придумал? Важно, что это есть! Не стыдно, что целый полк русской гвардии, который посмел законно возмутиться неправедным начальником, отправляется покорно в крепость, как стадо на бойню! Три тыщи человек! Строем. И под водительством своих офицеров. А этот полк, между прочим, стоял в войне на таких местах, где можно было заслужить уважение своего достоинства.

Его никак было не сбить. Шпага, острие — не язык! Переменчивому Александру было трудно с ним. Он слабо парировал:

— Геронтократия? Да, конечно. Но революция в России, боюсь, как нам ни хочется, не будет вовсе или может не стать парадом молодых свежих сил. А будет чем-то другим, неизвестным для нас. Или пугающим!

— Оставьте! Наш народ не желает свободы — не потому, что она ему не нужна или обременительна, а потому, что просто от века не знает, что это такое! И, главное, не хочет знать. Так сложилась наша история. Придется изменить ее ход!

И Александр вдруг сознал: эти темные, холодные, почти не мигающие глаза несли печать непоправимого одиночества. (Боже мой! Любил ли он когда-нибудь? Знает ли женщин?) Такие бывают у людей одной завладевающей мысли. Мистиков идеи…

“Он знал одной лишь думы власть — одну, но пламенную страсть…” Это не сказано еще? Но что из того? Все мысли плавают в эфире, в эмпиреях — и все там уже есть. В пространстве сфумато — прозрачной тьмы и обреченного света. И когда, и какая слетит с небес, и на плечи к кому — не все ли равно?

— Французы были тоже не готовы, согласитесь! Справились!

Александр естественно возразил, что справились французы неважно. Если честно, — совсем плохо! Заговорили о Франции и французских делах. О чем могли говорить русские интеллигенты дворянского сословия в начале двадцатых годов девятнадцатого века, как не о 89-м, 93-м годах века минувшего? И, конечно, об Испании, где романтический полковник Риэго уже начинал штурмовать свою Голгофу. Но была еще пора надежд.

— Если нужен революционный конвент — пусть будет конвент! — сказал Пестель жестко. — Франция благоденствовала в годы правления конвента. Все мы боимся признать, но это так!

— Тут, извините, не соглашусь с вами!..

Пестель был единственным человеком, которому Александр поведал откровения старика де Будри, который преподавал у них в Лицее французскую словесность и по совместительству был брат Марата. Да, так! Представьте себе. Профессор российского императорского Лицея во Франции был братом Жана-Поля Марата! “Бывают странные сближенья…” Кто это сказал? Ах, да, у Грибоедова! Де Будри как-то не выдержал и стал рассказывать им, нескольким лицеистам, к которым питал доверие: Пущину, Дельвигу, Александру… Кажется, Кюхельбекер был. Где-то в середине нечаянно присоединился Суворочка — Вольховский — и тоже слушал внимательно. Старик пытался защищать брата, он любил его. По его словам, Марат на деле был не такой уж злодей, как его рисуют, и вовсе не мизантроп. Просто время повернулось. Он был врач, видел много горя. Жалел несчастных — вот, все: жалел людей, и ради этой жалости считал нужным…

Об этом разговоре Александр не говорил никогда своим политическим
друзьям — вдруг как-то всплывет, откроется, кто-то перескажет кому-то — он всегда опасался за тех, кто открывался ему, как де Будри. Но тот вскоре умер, и ему уж ничто не грозило.

После, когда стряслось то, что стряслось, Александр никак не мог простить себе, что Дельвигу в разговоре, шутя, назвал своего кишиневского собеседника — “полковник Риэго”1. Неужли накликал? Он был суеверен до ужаса.

— Я не хотел!.. Я не хочу быть пророком! Тем более — в своем отечестве! Мое отечество не любит пророков!

15:37 

Проект "Государственного приказа благочиния" П.И. Пестеля
Опубликовано с недобрыми чувствами к герою дневника, но неважно...Реакционное послесловие забавно...
www.portal-slovo.ru/history/40428.php?PRINT=Y
ИЗ ТЕТРАДЕЙ П.И. ПЕСТЕЛЯ

ОТДЕЛЕНИЕ ВТОРОЕ. ГЛАВА 1. СТАТЬЯ 12.

ОБРАЗОВАНИЕ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПРИКАЗА БЛАГОЧИНИЯ

Законы определяют все те предметы и действия, которые под общие правила подведены быть могут и следовательно издают также правила долженствующие руководствовать деяниями Граждан. Но никакие законы не могут подвести под общие правила ни злонамеренную волю человеческую ниже природу неразумную или неодушевленную. Законы определяя Наказания действуют отрицательным образом на волю человеческую а положительным образом действуют они только на деяния уже совершившиеся, каковое действие составляет обязанность приказа Правосудия. Посему члены Гражданского общества пользовались бы совершенно внутренней безопасностью учреждаемой сей отраслью правления если бы не существовала злонамеренная воля и природа неразумная и неодушевленная и если бы все предметы относящиеся до внутренней Безопасности могли быть подведены под общие правила или Законы. Но поелику первые существуют, а второе невозможно, то и обязано Правительство изыскивать средства для отвращения таковых Несчастий и для спасения Граждан от бедствий беспрестанно угрожающих безопасности их и самому существованию; равно и для доставления внутренней безопасности во всех случаях законами не определенных и предвиденными быть не могущих. Правление имеющее предметом своего действия огромную и важную сию цель есть Государственное Благочиние. — Из сего явствует что мысль будто бы правление Благочиния или Полиции подчинено правлению Правосудия и от него зависит есть совершенно ложное понятие и одно только заблуждение к которому Сношения существующие между сими двумя отраслями правления, в многих случаях поводом служили. Благочиние хотя и содействует Правосудию но однако же имеет свой собственный круг действия от правосудия независимой, и с оным только разделяет усилия для устроения внутренней безопасности частной и общественной. Правосудие учреждает оную относительно незаконных деяний и случаев законами определенных: благочиние учреждает оную относительно злонамеренной воли, и природы неразумной и неодушевленной в случаях законами не определенных и предвиденными быть не могущих а посему и действует посредством Силы. И так Государственный Приказ Благочиния доставляет Гражданскому обществу и всему тому что в оном законно обретается полную внутреннюю безопасность от всех предметов законами неопределенных и во всех случаях законами непредвиденных. Я для того так пространно излагаю значение Государственного Благочиния что оное почти всегда бывает смешиваемо с прочими частями правления и что содействуя всем прочим с некоторым трудом от оных отличаемо бывает: тем необходимее основать сие различие совершенно ясным образом. Для этого должен я еще сделать два Замечания.

1. Все меры Правительством предпринимаемые для благосостояния Граждан должны ответствовать природным свойствам предметов составляющих сие благосостояние. А так как природные свойства сих предметов совершенно различествуют от природных же свойств предметов составляющих безопасность, то и соединили бы два совсем различные предмета в одно Правление если бы возложили на Полицию обязанность заведывать Народное Благосостояние, и

2. не надобно думать чтобы Полиция не подлежала законам потому что она действует в случаях Законами неопределенных и не предвиденных. Напротив того ни для какой части правления столь не нужны законы или Правила для действия сколь для Полиции, которая без оных неминуемо соделает Граждан несчастнейшими жертвами произвола и Деспотизма каждого малейшего чиновника. Ничто не может столь быть вредно как предоставить случайности управление кормилом этой важной отрасли чиноначальства. Но правила для действия Полиции суть совсем другого рода нежели правила для Юстиции. Сии последние суть всегда Правила общие долженствующие истекать из природы человеческой между тем как наказ для Приказа Благочиния содержать должен правила Распорядительные входящие во все подробности Гражданской жизни, соображающиеся с местными обстоятельствами и обращающие снисходительное внимание на слабость Человеческую, а посему и подлежат они более других переменам и изменениям. Определив таким образом в чем состоит Государственное Благочиние и в чем сие правление от прочих отличается следует теперь приступить к разбору самого Приказа.

Государственное Благочиние будучи Правление доставляющее совершенную безопасность всему тому что внутри Государства законно обретается в случаях законами не предвиденных и не определенных имеет две главные обязанности: Первая состоит в учреждении Безопасности для Правительства представляющего целое Гражданское Общество; вторая в учреждении оной для Народа или для частных лиц. В Первом порядке именуется Благочиние Вышним во втором Обыкновенным. Вышнее Благочиние охраняет Правительство, Государя и все Государственные Сословия от опасностей могущих угрожать образу Правлению, Настоящему порядку вещей и самому Существованию Гражданского Общества или Государства и по важности сей цели именуется оно Вышним. Обыкновенное Благочиние охраняет имущество и существование частных лиц, старается предупредить совершение зла; в случае неуспеха имеет преступника, заботится о повсеместном водворении спокойствия, порядка и Тишины, помогает всем прочим частям правления в исполнении возложенных на них обязанностей и решает дела, которые по маловажности своей только бы затрудняли Государственное правосудие. Все Сии обязанности требуя от благочиния ежедневных занятий дали оному название обыкновенного.

Вышнее Благочиние требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственно Государственному Главе сего приказа, который может оное устраивать посредством Канцелярии особенно для сего предмета при нем находящейся. Государственный Глава имеет обязанность учредить Вышнее благочиние таким образом чтобы оно никакого не имело наружного вида и казалось бы даже совсем не существующим; следовательно образование Канцелярии по этой части должно непременно зависить от обстоятельств, совершенно быть предоставлено Главе и никому не быть известно кроме ему одному и Верховной Власти. Равным образом Зависит от обстоятельств число Чиновников коих имена никому не должны быть известны, исключая Государя и Главы благочиния. Из этого следует 1) что весьма было бы неблагоразумно обнародовать образование Вышнего благочиния и сделать гласными имена Чиновников в оном употребляемых и 2) что Глава Государственного благочиния должне быть человек величайшего ума, глубочайшей Прозорливости, совершеннейшей благонамеренности и отличнейшего дарования узнавать Людей.

Обязанности Вышнего Благочиния состоят главнейше в следующих трех предметах:

1. Узнавать как действуют все части Правления: беспристрастно и справедливо ли отдается правосудие, исполняет ли благочиние свои обязанности, взимаются ли подати надлежащим порядком и без притеснений не действуют ли корыстолюбие, обман и Лихоимство и не делаются ли вообще какие-нибудь Злоупотребления.

2. Узнавать как располагают свои поступки частные Люди: образуются ли тайные и вредные общества, готовятся ли бунты, делаются ли вооружения частными людьми противозаконным образом во вред обществу распространяются ли соблазн, и учение противное Законам и веры, появляются ли новые расколы, и наконец происходят ли запрещенные собрания и всякого рода разврат.

3. Собирать заблаговременные сведения о всех интригах и связях Инностранных посланников и блюсти за поступками всех Инностранцев навлекших на себя подозрение и соображать меры против всего того что может угрожать Государственной Безопасности.

Приведение таких Мер в Исполнение по всем этим предметам поручается обыкновенному благочинию по соображениям Вышнего. —

Для исполнения всех сих обязанностей имеет Вышнее Благочиние непременную надобность в многоразличных сведениях; из коих некоторые могут быть доставляемы обыкновенным благочинием и посторонними отраслями правления между тем как другие могут быть получаемы единственно посредством тайных Розысков. Тайные Розыски или Шпионство суть посему не только позволительное и законное но даже надежнейшее и почти можно сказать единственное средство, коим Вышнее благочиние поставляется в возможность достигнуть предназначенной ему цели. Все, что не говорили против тайных Розысков касается злоупотреблений из оных соделанных, явственно доказывая что они должны быть учреждены самым благоразумным и осторожным образом, но не опровергая необходимости употребления оных. Сия необходимость происходит от усилий зловредных людей содержать свои намерения и деяния в самой глубокой тайне; для открытия которой надлежит употребить подобное же средство, состоящее в тайных розысках. А дабы отвратить Злоупотребления от оных произойти могущие, должно обращать труды и усилия тайных вестников или Шпионов на предметы вышнего благочиния и отнюдь не касаться семейственной или домашней жизни Граждан: дабы через сие не поселять недоверчивости между частными людьми и не давать повода недоброжелательным из них удовлетворять своим Страстям и Злобам. Для тайных Розысков должны сколь возможно быть употреблены люди умные и хорошей нравственности; от выбора этого наиболее зависит успех в приобретении Сведений и содержание оных в надлежащей тайне. Но дабы люди уважения достойные соглашались на принесение Государству сей пользы не должны они никогда и ни под каким видом или предлогом народу таковыми быть известными а тем еще менее быть жертвой частных случаев и причин. Они должны быть уверены что их лица и добрые имена в совершенной находятся безопасности. Тайные вестники не должны быть многочисленны ибо тогда слишком дорого будут стоить и более вреда нежели пользы принесут. Большое их число совершенно бесполезно для Правительства справедливого и благодетельного и может только быть нужно хищникам престолов и правительствам жестоким и кровожадным. Тайные сведения должны касаться: Правительства, Народа и Инностранцев. Из трех сих главных предметов истекают особенные предметы тайных розысков и частные действия тайных вестников кои свой вид и свое определение от местных и временных получают обстоятельств. Итак устройство Вышнего благочиния входит в обязанность самого Главы, которой оное учреждать должен тайным образом посредством особенной своей канцелярии коей образование и состав также в тайне содержаться должны и посредством тайных Розысков коего вестники должны быть хорошо выбраны, никому неизвестны и великое получать жалование.

Изложив таким образом существенное Понятие о Вышнем благочинии, надлежит теперь говорить о благочинии обыкновенном или открытом при чем не излишне будет, припомнить общее определение сделанное о Государственном благочинии в коем сказано что оно есть Правление обязанное учредить внутреннюю безопасность на основании законов, посредством силы и в случаях законами не предвиденных и не определенных.

Обыкновенное Благочиние составляет открытый круг Действия сего Приказа и разделяется на три главные разряда:

1. Благочиние исполнительное,

2. Распорядительное и

3. Расправное.

Первое содействует всем прочим частям правления в исполнении возложенных на них обязанностей, и действует в сих случаях на основании законов посредством Силы. Второе старается о сохранении спокойствия и порядка, имании преступников ограждении общества от природы неразумной и неодушевленной, — и действует во всех случаях законами непредвиденных и неопределенных. Третье занимается следственными делами и всеми разбирательствами долженствующими по маловажности своей затруднять действия Правосудия и не требующие притом всей точности судебного обряда. Устройство Сих трех особенных родов Благочиния должно быть поручено трем особенным Палатам, долженствующим посему существовать в Государственном Приказе Благочиния. К оным присовокупляется еще Палата Внутренней Стражи потому что взирая на обширность Действий этого приказа, на важность предназначенной цели оному, на количество препятствий в достижении сей цели и на непременную обязанность устроить Внутреннюю Государственную безопасность нельзя не согласиться в совершенной необходимости учредить такую силу, которая бы могла покорить все прочие частные силы стремящиеся нарушить внутреннюю безопасность и которая бы могла преодолеть все препятствия противящиеся достижению оной. Таковая Сила существует в учреждении Внутренней Стражи или Жандармов. Из сего явствует, что Государственный Приказ Благочиния должен иметь четыре Палаты:

1. Палата Исполнительных Дел.

2. Палата Распорядительных Дел.

3. Палата Расправных Дел и

4. Палата Внутренней Стражи.

Сверх сих Палат должен при Главе состоять под управлением Статсекретаря Департамент сего приказа в котором полезно быть одному отделению для Вышнего благочиния дабы посредством оного производились все те дела Вышнего благочиния, которые имеют Сношения с обыкновенным благочинием и с прочими отраслями правления; — Сим средством увеличится тайна в действиях Вышнего благочиния ибо сношения его с Департаментом Приказа Благочиния происходили бы единственно посредством Главы а сношения с прочими правлениями посредством Департамента приказа.

Исполнительное Благочиние есть то правление, которое содействует прочим отраслям Чиноначальства в исполнении обязанностей на них возложенных. Сие содействие касается:

1. охранения Прав и учреждения безопасности.

2. Взыскания Повинностей личных и вещественных и

3. Надзора за предметами Нравственными.

Главные обязанности по первому предмету суть следующие: Исполнение приговоров судебных мест по делам уголовным и служебным и по разным казенным и частным Взысканиям. Пересылка Колодников, распределение Преступников по работам, устройство Тюрем, Острогов. Смирительных и Рабочих домов. Конфискование имений. Продажа оных с публичного торга и Дела банкротские. По второму предмету: рекрутский набор, Квартирование войск и удовлетворение оных законными потребностями, наряд подвод отправление всех личных земских повинностей. Взыскание разного рода податей, денежных повинностей, и всех Недоимок. — По третьему предмету: Надзор за Книгопродавцами, Типографиями, Театральными представлениями и обращением Книг, журналов, мелких Сочинений и Листков. Сведения о дозволениях данных для тиснения новых Сочинений и для пропуска книг из за границы. Равным образом и дела карантинные и меры для отвращения Епидимических болезней и извещения об общих болезнях и поветриях и способах охранения от оных. Содействие по этим статьям присоединено к этому 3-му предмету потому что Врачебная часть принадлежит к приказу Просвещения, как то будет в своем месте объяснено. В некоторой части сих случаев действует палата исполнительных Дел посредством Внутренней Стражи а в других посредством областных, Губернских, Уездных и Земских Управ.

Распорядительное благочиние есть то Правление, которое имеет надзор дабы нигде в Государстве ничего не происходило противное Законам, стараяся ежели зло уже совершилось остановить успехи оного и преступников имать. Усиливаясь соделать преступление невозможным действует сия отрасль благочиния непосредственно на волю человеческую убеждая Людей в физической невозможности успеть в зловредном предприятии. Сей род действия основанный на бдительности и составляет отличительное свойство этого правления. Действия Распорядительного благочиния касаются:

1. Народонаселения,

2. предметов безопасности и

3. предметов благосостояния.

Обязанности По первому предмету суть: Государственная Ревизия, ведомости о родившихся бракосочетавшихся и умерших, Сношения о кочующих народах, распоряжения о внутренних переселениях и заграничных выходцах, ведомости о проезжающих через Границу, виды Инностранцев, Принятие в подданство или Сословие Граждан, Переходы из одного Сословия в другое. Перемены жительства, и тому подобное. По второму предмету: Поимка Преступников, беглых и безпаспортных, пресечение бродяжничества и запрещенных сходбищ, городовая Стража, пожарные команды, надзор за чистотой и освещением улиц, съезжие дома, надзор за безопасностью дорог и целостью Мостов и вообще спокойствие Порядок и Тишина. По третьему предмету: Надзор за добротой съестных припасов и всякого рода напиток, наблюдение за трактирами и питейными домами, пресечение запрещенных игр. Надзор за верностью весов и мер, соображение цен торговых, пересечение перекупов, надзор за строениями, устройство Биржей ярморок и Рынков. В каждой из сих последних двух статей находятся предметы природы неразумной и природы неодушевленной.

Расправное Благочиние есть то правление, которое решает все дела по маловажности своей могущие затруднить Судебные места Государственного Правосудия и не требующие притом всей точности судебного обряда. Такое благочиние чрезвычайно полезно для самих Граждан которые весьма были бы стеснены если бы принуждены были во всех малозначащих даже случаях к судебным обращаться местам и тяжбу начинать. Законы должны весьма ясным образом определить какие дела могут подлежать Расправному Благочинию и какие должны поступать в судебные места. Действия сего благочиния касаются:

1. Всех Следственных дел и розысков.

2. Маловажных Преступлений и

3. Нотариата.

Обязанности оного суть: по первому предмету: производство всех следственных дел и розысков равным образом как и надзор за правильностью оных и сохранением законного порядка. По второму предмету: Разбирательство всех маловажных преступлений и поступков происходящих более от разврата нежели от злого намерения. Сюда входят дела принадлежащие ныне в круг, действия Управы благочиния. По третьему предмету: надзор за всеми промышленниками дабы они условия с частными людьми делаемые в полной мере держали и свои работы своевременно и в условленной представляли доброте равно как и разбирательства по сим предметам Для сего весьма полезно чтобы каждый промышленник обязан был содержать условную книгу или Запись в которую записывались бы все условия делаемые между им и частными людьми и по которой несогласия между ими могли бы быть разбираемы и решаемы. Сии Книги должны быть скреплены Чиновниками благочиния а посему и назвал я сие действие Нотариатом. Я думаю что сии условные Записи ограждали бы частных людей от обмана Промышленников и заставляли бы сих последних представлять хороший товар действуя в сем отношении гораздо успешнее нежели Гильдии и цехи и не стесняя между тем нимало промышленность.

Внутренняя Стража есть та сила которая превышая все частные силы принуждает всех и каждого к исполнению повелений Правительства. Из сего явствует во-первых, что она чрезвычайно важна ибо сохраняет порядок и не допускает безначалия, во-вторых что она устраивает внутреннюю безопасность и следовательно не принадлежит к военному правлению коего цель есть устройство внешней а не внутренней безопасности и в-третьих наконец что она никогда иначе действовать не должна как по требованию или повелению других правительственных мест дабы не имели Граждане случая укорять Правительство в насильственном действии, не на законах основанном. Палата Внутренней Стражи составляя правление сей Силы касается:

1. Устройства Внутренней Стражи.

2. Содержания оной и

3. Действия оной.

Обязанности суть: По первому предмету: Составление внутренней стражи, принятие в службу, производства, перемещения, награждения, предание суду и увольнение в отставку чиновников Внутренней стражи. По второму предмету: продовольствие Внутренней стражи, Снабжение одеждой, амуницией, оружием и жалованьем, и устройство госпиталей. По третьему предмету: наблюдение за исполнением внутренней Стражей всех требований и повелений прочих Начальств и свод происшествий в которых она в следствии сих требований и повелений участвовала. — Для составления Внутренней Стражи думаю я что 50.000 жандармов будут для всего Государства достаточны. Каждая область имела бы оных 5000 а каждая Губерния 1000 из коих 500 конных и 500 пеших. Сии 500 жандармов разделялись бы на команды соображаяся с местными обстоятельствами. В столичной Губернии должны бы находиться 2000 жандармов: 1000 конных и 1000 пеших. Содержание жандармов и жалование их офицеров должны быть втрое против полевых войск ибо сия служба столь же опасна гораздо труднее а между тем вовсе неблагодарна. Жандармы должны быть самое легкое войско ибо все их движения должны быть скоры и быстры и последовать без всяких затруднений. Действие внутренней стражи кроме исполнения требований других начальств состоит еще в имании преступников, содержании караулов при тюрьмах острогах, провожании колодников и тому подобное. Внутренняя Стража никогда не может отвечать за действие последовавшее по требованиям других начальств. Кроме же ее не должно никакое войско вмешиваться во внутренние дела.

Благочиние бывает разделяемо еще на Городское и земское. Сие разделение основано на различимом образе коим управляются Города и Села. Я же таким образом благочиние разделять не могу потому что предложил в прежних статьях образовать городское и земское управление одним и тем же порядком, и что совершенно никакого не вижу другого различия между городом и селом или деревней как только большее или меньшее число обывателей, тем более что я уже говорил о чрезвычайной пользе произойти долженствующей от дозволения селам и деревням пользоваться теми же правами как и города, то есть о совершенной свободе касательно всех родов Промышленности.

Итак, кончив изложение образования Государственного Приказа Благочиния остается мне только еще сказать что правление сего приказа есть самое благодетельное и необходимейшее для всякого Государства; коего все части охраняются оным во всякое время и оному обязаны своим спокойствием и своей безопасностью. Непонятно после того от чего всегда так сильно против Полиции все вооружаются и учреждение оной столь язвительно порочат. Единственная причина сего состоит в том что Полиция на каждом почти шагу бывает чувствительна и во всякое время должна удерживать каждого в пределах законной Свободы. Она обязана свои требования часто повторять и поэтому должна казаться докучливой. Она касается ежедневных деяний и поступков Граждан и потому беспрестанно кому-нибудь да мешает; от чего ее и терпеть не могут. Но в сих то действиях состоит именно неоцененная ее польза что она неусыпно и беспрестанно заботится о благе общества которое обязано ей сохранением благоустройства и по оному самим существованием своим. Если бы Народ вникнул в необходимость Полиции, то все благомыслящие благословляли бы тогда ее учреждение и действие и одни злонамеренные Люди могли бы против нее восставать. Я уверен что сия ненависть уменьшится как скоро Земские, уездные и Губернские. Начальства устраивающие благочиние в окончательно исполнительном порядке будут состоять из Чиновников от самих обывателей выбранных. Действие же благочиния от сего порядка не может быть слабее потому что вышнее и областное начальство состоя из Чиновников от Правительства назначенных будут требовать точного исполнения и посредством внутренней стражи к оному принуждать.

15:14 

Лорер

Квартира Вятского полка была в Линцах, местечке, прийадлежавшем к<нязю> Сангушке, о котором я со временем скажу несколько слов.

Приехав в Линцы, покуда мне еще не отвели казенной квартиры, я остановился у еврея и тотчас же послал узнать, дома ли полковник Пестель. Меня велели просить обедать. У Пестеля я застал много людей, мне вовсе не знакомых, как то: В. Л. Давыдова - полковника в отставке, Лихарева - Генерального штаба и Полтавского пехотного полка поручика Бестужева-Рюмина и несколько офицеров Вятского полка. Пестель после форменного представления назвал меня членом общества, и все со мною стали гораздо откровеннее.

С первого же раза В. Л. Давыдов очаровал меня своею любезностью и веселостью. Узнав его после короче, я убедился, что он был представителем тогдашнего comme il faut, богат, образован, начитан, весь век свой провел в высшем обществе, был адъютантом князя Багратиона. Лихарев также мне понравился, но Бестужев произвел на меня какое-то странное впечатление и показался мне каким-то восторженным фанатиком, ибо много говорил, без связи, без плана. Я оставался с ним холоден, и та, к мы провели первый вечер у Пестеля.

Тут-то я узнал, что общество разделялось тогда на три управы: Северную - под управлением Никиты Муравьева. Южную - под управлением Пестеля и Васильковскую - под управлением Сергея Муравьева-Апостола. Южное было довольно многочисленно и существовало уже 10 лет. Я не стану описывать его начала, его цели и проч., потому что кто об этом не писал; но лучше всех и вернее изобразил нам картину всего этого кн. П. Долгоруков. Он отдал в своем описании полную справедливость этим жертвам за свободу своего отечества, этим людям, которые в цветущих летах своих (какими были почти все члены общества) не убоялись пренебречь всем, что обыкновенно льстит нам в молодости - карьерой, службой, богатством, - чтоб улучшить судьбы отечества своего.

Про себя скажу откровенно, что я не был ни якобинцем, ни республиканцем, - это не в моем характере. Но с самой юности я ненавидел все строгие насильственные меры! Я всегда говорил, что Россия должна остаться монархией, но принять конституцию.

Члены общества знали жизнь, понимали недостатки старого времени, но нельзя отнять у них и того, что <они> были знакомы с хорошими сторонами ее, поэтому желали прогресса под другим именем. Я мечтал часто о монархической конституции и был предан императору Александру как человеку, хотя многие из членов, так как и я, негодовали на него за то, что он в последнее время, усталый от дел государственных, передал все управление Аракчееву, этому деспоту необузданному.

История еще не разъяснила нам причин, которые понудили Александра - исключительно европейца 19-го столетия, человека образованного, с изящными манерами, доброго, великодушного, - отдаться, или лучше сказать, так сильно привязаться к капралу павловского времени, человеку грубому, необразованному. Говорят, что лицо есть зеркало души, и это зеркало было у Аракчеева отвратительно.

Я помню время, когда Н. И. Греч перевел с латинского «Временщика» времен Рима. Мы с жадностию читали эти стихи и узнавали нашего русского временщика. Дошли они и до Аракчеева, и он себя узнал, потому что тотчас же послал за Гречем.

Вообразите себе, как перепугался этот писатель, когда его схватили и мчали на Литейную, где жил страшный человек. Но Греч дорогой утешал еще себя тем, что, может быть, Алексей Андреевич, очарованный его слогом, поручит ему написать что-нибудь о Грузине или о военных поселениях. Но представьте себе его положение, когда, представ пред очи Аракчеева, он услыхал гнусливый вопрос:

- Ты надворный советник Греч?

- Я, ваше сиятельство.

- Знаешь ли ты наши русские законы?

- Знаю, в<аше> с<иятельство>.

- У нас один закон для таких вольнодумцев, как ты: кнут, батюшка, кнут!.. Слышишь, чтобы завтра в Петербурге не было этой брошюры! Ступай и собирай везде как знаешь, а не то я тебя сошлю туда, куда Макар телят не гонит!

Передаю этот анекдот за то, за что купил.

Освоившись, обжившись в полку, я, проведя с Пестелем почти неразлучно два года до минуты, где нас судьба так жестоко разлучила, - и навсегда, - я узнал его коротко и могу сказать про него, что он был один из замечательнейших людей своего времени. Он жил открыто. Я и штабные полка всегда у него обедали. Квартиру он занимал очень простую - на площади, против экзерцицгауза, - и во всю длину его немногих комнат тянулись полки с книгами, более политическими, экономическими и вообще ученого содержания и всевозможные конституции. Зато я не знаю, чего этот человек не прочел на своем веку на многих иностранных языках. 12 лет писал <он> свою «Русскую правду». К тому же Пестель имел громадную память. Эта «Русская правда» часто хранилась у меня, когда Пестель должен был отлучаться из дома на продолжительное время, - так берег он до поры до времени свое детище! Я несколько раз прочитывал эту конституцию для России и помню, что вступление было написано увлекательно, мастерски, да и вообще чего, кажется, не сообразил этот человек, приноравливаясь к русским нравам?

Не раз беседуя с Пестелем с глазу на глаз в длинные зимние вечера, я часто спрашивал его:

- Как это вы, П<авел> И<ванович>, гениальный человек, а не шутя полагаете возможным водворить в России республику?

- А Соединенные Штаты чем же лучше нас? - отвечал он мне.

- Но там другие элементы, - возражал я, - помилуйте, Соединенные Штаты долго были колониею Англии, платили ей дань и только, когда почувствовали свою мощь и у них явился Вашингтон, решились отделиться. Положим, и у нас найдутся Вашингтоны, Франклины, но общество наше еще к этому перевороту не готово, и признаюсь вам, что я, по крайней мере, не вижу хорошего исхода. Не беспокойтесь, вступив в общество, я не изменю вашим целям, но чувствую, что мы играем в опасную игру. Я не вижу никакого приготовления... Этого мало, что ежедневно принимают там и сям одного, другого члена,

- Ваша правда, - сказал мне Пестель, - но в Василькове дела идут лучше. С. Муравьева-Апостола полк любит и - я уверен - вслед за ним пойдет.

- Ну, позвольте же вам сказать теперь, что ваша система командования полком уж никак не приведет к тем же результатам: солдаты вас не знают, может быть, и не любят, офицеры боятся... Будьте же сами популярнее!

Так коротали мы наше время.

Пестель был действительно человек с большими способностями, но мы полагали его и тогда слишком самонадеянным, и для республики, о которой он мечтал, недоставало в нем достаточно добродетелей. Правда, он был защитником свободы, а вместе с тем увлекался через меру честолюбием.

Раз Пестель мне рассказал, что, бывши адъютантом у графа Витгенштейна, стояли они с корпусом в Митаве, где Пестель познакомился с 80-летним Паленом, участвовавшим, как известно, в убийстве Павла I. Полюбив Пестеля, старик бывал с ним откровенен и, заметя у него еще тогда зародыш революционных идей, однажды ему сказал: «Ecoutez, jeune homme! Si vous voulez faire quelque chose par une société secrète, - c'est une bêtise. Car si vous êtes douze, le douzième sera invariablement un traître! Jai de l'expérience et je connais le monde et les hommes!» (Слушайте, молодой человек! Если вы хотите что-нибудь сделать путем тайного общества, то это глупость. Потому что если вас двенадцать, то двенадцатый неизменно будет предателем! У меня есть опыт, и я знаю свет и людей (фр.)).

Какая истина! Зловещее пророчество сбылось!

Павла Ивановича приятно было слушать, он мастерски говорил и всегда умел убеждать, но часто проглядывало в его словах непомерное честолюбие и тщеславие. И сам он однажды сознался, что многие уже ему это замечали, на что он им обыкновенно отвечал:

- На наше дело надобно иметь поболее честолюбия, оно одно может и вас подвигнуть к скорейшему начатию. А за себя даю вам слово, когда русский народ будет счастлив, приняв «Русскую правду», я удалюсь в киевский какой-нибудь монастырь и буду доживать свой век монахом.

- Да, - ответил я ему, улыбнувшись, - чтоб вас и оттуда вынесли на руках с торжеством!

- Впрочем, - прервал он меня, - кому быть повешенным, тот не утонет, а со мной последнего не случилось, ибо в детстве моем, когда отец мой отправлял меня с старшим братом в Дрезден для нашего воспитания, то нанял для нас место на одном купеческом судне в Кронштадте. Все было уже готово к отъезду, мы уже простились с отцом, как вдруг он вздумал не отпускать нас на этом судне и велел забрать наши вещи и приказал пересесть на другое... Мы тогда, исполнив его волю, только удивлялись причудам старика, но каково же было наше удивление, когда, прибыв благополучно в Дрезден, мы узнали, что оставленное нами судно не дошло до своего назначения и с пассажирами и грузом потонуло без следа. Сердце старика моего верно чуяло беду, готовившуюся разразиться над головами его чад. И вот я остался жив, как видите.

В одно раннее утро Пестель прислал за мною, чтоб сообщить мне важную новость, которую он сам один не берется разрешить. Важное известие это состояло в том, что граф Витт прислал Пестелю объявить, что он знает об тайном обществе, предлагает свои услуги и просит принять и его самого в члены общества, намекая о своей пользе, так как под его командою состоит 40 000 войска. Затем г. Витт предупреждает Пестеля быть осторожным и остерегает его против человека ему близкого и уже предателя.

Легко себе представить, в каком мы положении были в ту минуту. Кто б мог быть этот Иуда? Долго думали, совещались, и Пестель решил отправить меня в Тульчин, где была главная квартира, с письмом к А. П. Юшневскому, главному члену общества, и просить его совета.

Исполняя это поручение П<авла> И<вановича>, я поехал в штаб-квартиру будто бы по своим делам и остановился у адъютанта главнокомандующего к<н> Барятинского, которому, как и другим членам, Пестель просил меня ни слова не говорить о моем поручении. Юшневский был тогда генерал-интендантом 2-й армии и пользовался отличной репутацией человека с большими сведениями, серьезного, бескорыстного, практического. Он был, можно сказать, в приятельских отношениях с гр. Витгенштейном и любим начальником штаба Киселевым (ныне посланником в Париже). При моем появлении с письмом Пестеля Юшневский запер дверь на ключ за мной и углубился в чтение. Я старался заранее прочесть ответ на его лице... но оно ничего не выражало, и Юшневский только пожал плечами и, обратись ко мне, сказал:

- Можно ли довериться Витту? Кто не знает этого известного шарлатана? Мне известно, что в настоящую минуту Витт не знает, как отдать отчет в нескольких миллионах рублей, им истраченных, и думает подделаться правительству, продав нас связанными по рукам и ногам, как куропаток... Я не буду писать П<авлу> И<вановичу>, потрудитесь передать ему словесно то, что вы от меня слышали о графе Витте, и посоветуйте с ним не сближаться.

Я тотчас же поспешил обратно в Линцы и передал Пестелю наш разговор с Юшневским. Пестель задумался, но видно было, что идея сближения с гр. Виттом его сильно занимала, ибо он мне тогда же сказал: «Ну, а ежели мы ошибаемся? Как много мы потеряем». Этим и кончилось тогда это загадочное происшествие.

Впоследствии я очень коротко сошелся с Юшневским и всегда его уважал. Он был, по моему мнению, добродетельнейший республиканец, никогда не изменявший своих мнений, убеждений, призвания. Он много способствовал своими советами Пестелю к составлению «Русской правды».

Я забыл сказать, что, приехав в полк, Пестель хотел было дать мне баталион, отняв его у младшего меня майора, уже пожилого человека, но я отклонил от себя эту обязанность более для того, чтобы не лишить моего бедного предместника сопряженных с званием баталионного командира 1000 р. столовых, и решился ждать более безобидной для других ваканции.

Так протекли два года моей службы в армии и членом Южного общества. Меня часто удивляли память Пестеля и способность его заниматься постоянно важными делами, которых он был главой, и полком, которым он командовал отлично и чрезвычайно легко, как бы спустя рукава, так что однажды корпусный командир Рудзевич про него сказал: «Удивляюсь, как Пестель занимается шагистикой, тогда как этой умной голове только и быть министром, посланником!»

Во время греческого восстания, когда Ипсилантий, быв на службе нашим генералом и приближенным лицом к государю Александру Павловичу, не зная, подготовлены ли его земляки, бросился необдуманно, под влечением своих благородных чувств, в открытую борьбу и пал, вовлекши многих своих товарищей в погибель, - государь наш, державшийся святого союза и строгого non intervention (невмешательства (фр.)), спросил у Витгенштейна, коего армия была расположена на границах волновавшейся Молдавии и Валахии как единоверцев Греции и подданных той же Турции, нет ли в армии человека, способного разъяснить и представить верно положение христианского населения Молдавии и Валахии, граф Витгенштейн указал на Пестеля, который и был отправлен для этой цели. Он исполнил добросовестно свое поручение и писал прямо в собственные руки государю на французском языке. Говорили, что когда государь прочитал это ясное изложение дела и передал Нессельроде, то сей последний будто бы просил государя назвать ему дипломата, который так красно, умно, верно сумел описать настоящее положение Греции и христиан на Востоке, и будто бы государь, улыбнувшись, сказал: «Не более и не менее как армейский полковник. Да, вот какие у меня служат в армии полковники!»

В Тульчине при штабе 2-й армии в мое время служило много замечательных людей, в особенности офицеров Генерального штаба, и можно по справедливости сказать, что армия доведена была до такой степени совершенства, что превосходила своей организацией, устройством все остальные корпуса русские. Эту должную справедливость сам государь на высочайшем смотру <18>23 года ей отдал.

Главнокомандующий, которого армия обожала, по преклонным летам своим предоставил все управление делами армии своим достойным помощникам и, само собой разумеется, большею частью своему начальнику штаба Киселеву. Я с уважением произношу это имя, оставившее, вероятно, не у одного меня подобные теплые чувства. П. Д. Киселев был тогда лет 37 и во все время исправления должности, столь важной, был добр, доступен, любезен, снисходителен и притом очень красив собой. В ту пору он только что женился на красавице польке, Софии Потоцкой. Несмотря на свои многотрудные занятия, он постоянно находил довольно свободных минут, чтоб обогащать память свою новыми знаниями, а потому окружал себя людьми учеными и любил с ними проводить время. Проводя свою идею образования, честности, бескорыстия, он мало-помалу заместил закоренелых, отсталых полковых командиров своими адъютантами, из коих назову двух - Абрамова и Бурцева. Сей последний, быв замешан впоследствии по делу тайного общества, счастливо выпутался, несмотря на то что Чернышев всячески старался его погубить. Бурцева сослали на Кавказ только, где он служил с таким отличием, что при Паскевиче вскоре был произведен в генерал-майоры, и Чернышеву как военному министру не раз приходилось в полной форме приносить господу богу благодарение о ниспосланной победе за человека, которого он ненавидел. Бурцев всегда сам лично и прямо набело писал свои реляции государю Николаю Павловичу, и Паскевич, ценя его и чувствуя, что он необходим в войсках Кавказского корпуса, питал к нему особенную любовь. К сожалению, Бурцев не дожил до апогея своей славы. Не зная страха, часто в запальчивости, он впереди всех бросался в самые опасные места, и однажды роковая пуля сразила его смертельно. Умирая, он написал письма к государю, жене и дочери.

Однажды, придя к Пестелю вечером, по обыкновению, я застал его лежащим. При моем входе он приподнялся и после краткого молчания, с челом сумрачным и озабоченным, сказал мне как-то таинственно:

- Николай Иванович, все, что я вам скажу, пусть останется тайной между нами. Я не сплю уже несколько ночей, все обдумывая важный шаг, на который решаюсь... Получая чаще и чаще неблагоприятные сведения от управ, убеждаясь, что члены нашего общества охладевают все более и более к notre bonne cause (к нашему делу (фр.)), что никто ничего не делает в преуспеяние её, что государь извещен даже о существовании общества и ждет благовидного предлога, чтоб нас всех схватить, - я решился дождаться <18>26 года (мы были в ноябре 1825 г.), отправиться в Таганрог и принесть государю свою повинную голову с тем намерением, чтоб он внял настоятельной необходимости разрушить общество, предупредив его развитие дарованием России тех уложений и прав, каких мы добиваемся. Недавно я ездил в Бердичев, в Житомир, чтоб переговорить с польскими членами, но и у них не нашел ничего радостного. Они и слышать не хотят нам помочь и желают избрать себе своего короля в случае нашего восстания. Сам же государь Александр с 1817 года, видимо, изменил свое либеральное направление, поддавшись совершенно Меттерниху, который напевает ему, что добротою, снисходительностию можно только потрясти троны и разрушить их... Прусский король, много обещавший и ничего не исполнивший, небось, когда ему приходилось плохо, сам был главою в <18>13 и <18>14 году своего Tugendbund'а, а теперь и он охладел. Что скажете вы на мое намерение?

- Признаюсь вам, Павел Иванович, что вы подымаетесь на рискованное дело. Хорошо, ежели государь снисходительно примет ваше извещение и убедится вашими доводами, ну а ежели нет? Ведь дело идет о спокойствии и счастии целой страны. А как интересы государств, связанных принципом Макиавелли, перетянут на свою сторону императора Александра, что тогда будет? По-моему, вам одним не следует решаться на такой важный шаг и нужно непременно сообщить ваш план хоть некоторым членам общества, как, напр<имер>, Юшневскому, Муравьеву, хоть для того только, чтоб никто не мог вас заподозрить, что вы ищете спасения личного, делаясь доносчиком дела общего, в котором отчаиваетесь...

Пестель пожал мне руку и замолчал.

Вскоре после этого вечера еще одно обстоятельство приблизило роковую минуту раскрытия нашей тайны. Раз утром Пестель мне сказал:

- Сегодня я отдал приказ об принятии вами 1-го баталиона на законном основании... Ваш предместник просится в отпуск и, кажется, не вернется в полк. Квартира баталиона в Данкове, в 15 верстах от Линца, а потому вы можете немедля вступить в должность... Впрочем, вечером еще мы увидимся и поговорим кой о чем.

Действительно, вечером он продолжал:

- У вас будет славный баталион, в особенности 2-я гренадерская рота - настоящая гвардия, и с этими людьми можно будет много сделать pour notre cause. Остальные роты легко пойдут за головой, а я надеюсь, что вы с вашим уменьем привязывать к себе сердца людей легко достигнете нашей цели, ежели б она когда-нибудь понадобилась... Чтоб облегчить вам несколько ваши обязанности служебные, я переведу к вам в баталион капитана Майбороду, а для большей связи в наших действиях приму его и в члены общества.

Последней фразы уже я совсем не ожидал, и она на меня сделала неприятное впечатление. Я всегда питал какую-то антипатию к этому человеку и был с ним всегда настороже, а потому и тогда же ответил Пестелю:

- Не торопитесь, Павел Иванович, дайте мне его покороче узнать. До сих пор мне кажется, что он ничтожный, низенький человек, да и прежде слышал я про него много нехорошего... Вы этого не знаете разве, что Московский полк, в. котором он прежде служил, заставил его выйти из полка за штуку, которую он сыграл с одним из товарищей. Тот дал ему 1000 рублей на покупку лошадей. Майборода, возвратившись из отпуска, уверил, что лошадь была куплена, но пала, и денег не возвратил, хотя все это было выдумано. К тому же и по службе он мне не товарищ, потому что очень строг с людьми, а я ему как баталионный командир этого не позволю без моего ведома.

Пестелю не понравились мои возражения, однако я возражал все сильнее и сильнее и настаивал, чтоб, по крайней мере, не открывать Майбороде всех наших тайн, и даже сказал: «А как вы думаете, Павел Иванович, не он ли тот предатель, от которого граф Витт вас предостерегал?» Но Пестель отбросил совершенно эту мысль и, по своему упрямству, кончил тем, что поверил Майбороде все наше положение, а тот так умел вкрасться в его доверенность, что Пестель отдался ему совершенно.

Немного прошло времени, а изменник, записывая у себя дома все, что услышит по вечерам у Павла Ивановича, для большей вероятности пред нами в искренности своих сочувствий к нашему общему делу принял даже одного члена - Старосельского, - тот же предатель, только вполовину!

10:12 

Из Киянской. О Софье.

Самой младшей была дочь Софья (родилась в 1810 году, дата смерти неизвестна)....
Софья была воспитана на культе старшего брата. Павла она практически не знала...
...Через несколько недель после Бородинской битвы...сестра впервые попыталась принять... участие в семейных разговорах. "Сегодня утром, когда все собрались у меня на завтрак, Софи спросила о вас: "Где большой Паша? Братец Паша? Далеко?" = писала... Елизавета Ивановна. В последующие месяцы, судя по письмам матери, Софья будет "часто говорить о брате, передавать ему приветы" (В два года????)
К середине 1820-з годов Софья превратилась... в юную девушку, в "прелестное дитя ангельской красоты и кротости", как отзывалась о ней соседка Анастасия Колечинская. Софья была умна, хорошо образована...: сказывались уроки Елизаветы Ивановны, самостоятельно разработавшей для дочери учебную программа. Но образование, которое получила Софья, было исключительно книжным... И это в полной мере проявилось в ее отношениях с окружающими, в том числе со старшим братом.
После окончания войны Павел Пестель к родителям заезжал редко....Судя по семейной переписке, старший брат представлялся теперь девушке загадочным и далеким героем, бесприютным странником, лишенным семейного тепла. И она мечтала стать ему другом.
To be continued

16:50 

Пардон, у меня сегодня день Пестеля. Это цитата из романа Новикова "Пушкин на юге".
И вот Пушкин с визитом у Пестеля. Павел Иванович сидел перед ним -
ровный, спокойный, ничуть не надменный и менее всего официальный.
читать дальше

17:03 

Википедия

Па́вел Ива́нович Пе́стель (24 июня [5 июля] 1793, Москва — 13 [25] июля 1826, Санкт-Петербург) — руководитель Южного общества декабристов.
БиографияПроисходит из немецкого семейства Пестелей, поселившегося в России в конце XVII века[1].

Отец — Иван Борисович Пестель (1765—1843). Мать — Елизавета Ивановна Крок (1766-1836). Семья исповедовала лютеранство[2]. Первый ребёнок в семье, при крещении получил имя Пауль Бурхард.

Получив начальное домашнее образование, в 1805—1809 учился в Дрездене. В 1810 вернулся в Россию, обучался в Пажеском корпусе, который блестяще окончил с занесением имени на мраморную доску, и был определён прапорщиком в лейб-гвардии Литовский полк.

Участвуя в Отечественной войне, отличился в Бородинском сражении[3] (1812); был тяжело ранен и награждён золотой шпагой за храбрость. По выздоровлении поступил в адъютанты к графу Витгенштейну. В кампаниях 1813-1814 годов участвовал в сражениях при Пирне, Дрездене, Кульме, Лейпциге (награжден орденом св. Владимира 4 ст. с бантом и австрийским Леопольда 3 ст.), отличился при переправе через Рейн (награжден баденским орденом Карла Фридриха), в боях при Бар-сюр-Об и Труа (награжден орденом св. Анны 2 ст.), также отмечен прусским орденом "За заслуги". Позже вместе с графом Витгенштейном проживал в Тульчине, откуда ездил в Бессарабию для собирания сведений о возмущении греков против турок и для переговоров с господарем Молдавии (1821).

В 1822 году он был переведён полковником в совершенно расстроенный Вятский пехотный полк и в течение года привёл его в порядок[4]. Сам Александр I, осматривая его в сентябре 1823 года, выразился: «Превосходно, точно гвардия», и пожаловал Пестелю 3000 десятин земли.

Участвовал с 1816 года в масонских ложах. Позднее был принят в «Союз спасения», составил для него устав, в 1818 году стал членом Коренной управы Союза благоденствия, а в 1821 году, после его самоликвидации возглавил Южное тайное общество. Обладая большим умом, разносторонними познаниями и даром слова (о чём единогласно свидетельствуют почти все его современники), Пестель скоро встал во главе общества. Силой своего красноречия он убедил в 1825 году и петербургское общество действовать в духе Южного.

Выражением его взглядов была составленная им «Русская Правда»; этот проект, написанный в республиканском духе, можно считать вместе с проектом Н. Муравьёва главными выражениями идей тайного общества, хотя ни тот, ни другой не имели никакой обязательности для членов общества. Сам Пестель, по словам Ивана Якушкина, при составлении «Русской Правды» имел в виду только подготовиться к деятельности в земской думе. Важнейшей стороной «Русской Правды» являлись размышления Пестеля о внутреннем устройстве России, политическом и экономическом, которые Николай Тургенев называл «социалистическими теориями». Следственная комиссия построила свои обвинения против Пестеля и некоторых других именно на «Русской Правде».

Из сохранившихся писем Пестеля видно, что он отличался нежной заботливостью по отношению к родителям. Вскоре после 14 (28) декабря 1825 он был арестован на дороге в Тульчин и после 6-месячного заключения в Петропавловской крепости приговорён к четвертованию, заменённому повешением, что и было исполнено 13 (25) июля 1826 г.

В своём последнем перед казнью письме от 1 мая 1826 года из Петропавловской крепости к родителям Пестель писал: "Я должен был раньше понимать, что необходимо полагаться на Провидение, а не пытаться принять участие в том, что не является прямой нашей обязанностью в положении, в которое Бог нас поставил, и не стремиться выйти из своего круга. Я чувствовал это уже в 1825 году, но было слишком поздно!"[5].

По свидетельству одного офицера, перед казнью Пестель сказал такие пророческие слова: «Что посеял, то и взойти должно и взойдёт впоследствии непременно». Сохранилось следующее воспоминание протоиерея Мысловского, присутствовавшего на казни декабристов, о Пестеле: «Пестель в половине пятого, идя на казнь и увидя виселицу, с большим присутствием духа произнёс следующие слова: «Ужели мы не заслужили лучшей смерти? Кажется, мы никогда не отвращали тела своего ни от пуль, ни от ядер. Можно бы было нас и расстрелять».

Довольно сочувственный отзыв о Пестеле см. в «Записках» графа П. Д. Киселёва (П., 1823). Ещё теплее отзыв графа Витгенштейна («Русский архив», 1870).

13:48 

Мемуары Трубецкого

9 февраля 1816 года Пестель, Никита Муравьев, Сергей Шипов и кн. Трубецкой положили основание обществу. К ним пристали Александр Ник<олаевич> Муравьев, Николай Новиков (бывший правителем канцелярии у кн. Репнина), Илья Бибиков, кн. Илья Долгоруков, Федор Николаевич Глинка, Сергей и Матвей Муравьевы-Апостолы, кн. Павел Петрович Лопухин и Якушкин. Пестелю, Долгорукову и Трубецкому поручено было написать устав общества, последний занялся правилами принятия членов и порядком действия их в обществе; Долгоруков - целью общества и занятиями его для ее достижения; Пестель - формою принятия и внутренним образованием. Он имел пристрастие к формам масонским и хотел, чтобы некоторые подобные были введены для торжественности. При первом общем заседании для прочтения и утверждения устава Пестель в прочитанном им вступлении сказал, что Франция блаженствовала под управлением Комитета общей безопасности. Восстание против этого утверждения было всеобщее, и оно оставило невыгодное для него впечатление, которое никогда не могло истребиться и которое поселило навсегда к нему недоверчивость. Масонские формы, введенные в заседаниях и в принятии членов, затрудняли действия общества и вводили какую-то таинственность, которая была противна характерам большей части членов; они хотели действия явного и открытого, хотя и положили не разглашать намерения, в котором соединились, чтобы не вооружить против себя людей неблагонамеренных. Общие собрания не требовались, но только частные свидания для сообщения предметов, требовавших распространения сведений о них в публике. И потому чрез непродолжительное время положено было изменить в этом отношении устав, как признанный неудобным к приложению. Пестель скоро по учреждении общества должен был уехать в Митаву, корпусную квартиру графа Витгенштейна, у которого он был адъютантом. Трубецкой также должен был уехать из столицы. В течение 1817 года часть гвардии отправилась в Москву, куда выехал двор. Члены, которых число умножилось, в это время были также рассеяны, и только немногие оставались в Петербурге.
*****
Скоро после приехал в Петербург Пестель, который все был при гр. Витгенштейне, тогда уже главнокомандующем 2-й армии. Он находил, что действие Союза благоденствия медленно и вообще не в том духе, в котором, по его мнению, должно действовать. Сообщил, что не принял устав, и продолжал свое действие согласно первому уставу. Многие члены возмущены были его рассуждениями, и общее действие охладело и лишилось единства. Положен был общий съезд в Москве; и там согласиться не могли. Между тем происшествия, случившиеся в лейб-гвардии Семеновском полку, и распределение всех членов в разные полки довершили расстройство Союза. Члены боялись собираться, чтоб не навести подозрения; многие испугались до того, что прекратили всякую связь с другими членами. Мало осталось верных сделанному обещанию при учреждении общества. В таком положении нашел Трубецкой общество, возвратясь в Отечество по двухлетнем отсутствии. Первым делом его было соединить тех, которые оставались верными Союзу. Их было тогда в столице только несколько человек. В непродолжительном, однако ж, времени число их увеличилось. Пестель опять приехал, упрекал в бездействии, представлял деятельность членов на юге, предлагал соединение управления под руководством трех директоров, из которых два на юге и один в Петербурге. Представлял необходимость изменения образа действия, как весьма медленного и отдаляющего цель неопределенно. По его мнению, цель должна быть: насильственное изменение образа правления, как скоро общество соединит довольно членов, чтоб быть в силе это исполнить; правление должно перейти в руки общества до тех пор, пока все начала нового образа правления будут введены. Проект предлагаемых им постановлений написан им был под названием «Русской правды». Открыто было общество между поляками, с которым вступили в сношение. Оно требовало отделения Польши, на которое давалось предварительно согласие, хотя и не в том размере, в котором требовали поляки.

В частных свиданиях Пестель убедил некоторых членов в справедливости некоторых из своих рассуждений. Эти члены поддерживали его и в общих собраниях. Но Никита Муравьев и Трубецкой сильно восставали против всех предложений Пестеля и поддержанные большею частью членов обратили опять на свою сторону тех, которые пристали было к Пестелю. Пестель уехал недовольный, однако ж обещал сообщать Трубецкому о своих действиях и не предпринимать ничего решительного без согласия Северного общества.

Доверенность к Пестелю была сильно поколеблена, и петербургские члены видели необходимость бдительным оком следить за действиями его и Южного общества, которого члены были в совершенном у него повиновении. О бывших прениях и несогласии Северного общества е Пестелем было сообщено Сергею Муравьеву, бывшему на юге, и ему поручено наблюдение и противодействие. Вскоре открылась возможность усилить это наблюдение и подкрепить противодействие распространением основных правил Союза благоденствия в тех местах, где проповедовались другие.

historic.ru/books/item/f00/s00/z0000101/st002.s...

22:06 

Розен.

. И. Пестель от начала до конца сохранял необыкновенную твердость духа, без малейшего волнения, в готовности принять и вытерпеть все муки. Образованием своим он был обязан не столько хорошим наставникам и учебным заведениям, сколько отличным способностям своим и великой цели всей жизни. Много лет трудился он над «Русской правдою», которая не многим кому известна от начала до конца, а подлинник в свинцовом ящике, закопанный в мерзлую землю близ деревни Кирнасовки Заикиным и Пушкиным, передан в собственные руки императора, как я уже упомянул выше. При каждой двери квартиры его был приделан колокольчик, так что он всегда успевал прятать свои бумаги от нежданных гостей. Весь труд свой сообщил он сам Алексею Петровичу Юшневскому, бывшему интенданту 2-й армии, мужу большого ума, с самыми строгими правилами нравственности. Отдельные части «Русской правды» сообщал он и посторонним, и П. Д. Киселеву, и многим членам, от которых мог ожидать дельных примечаний или дополнений. Сущность «Русской правды» заключала в себе распределение обширнейшей в мире страны на области и округи по местности и по составу населения, но притом - единство России. Как ныне Финляндия, так могло бы существовать и Царство Польское 1815 года, но никогда не было ни помышления, ни речи, ни сделки об отречении России от Польши; перенесение правительственных мест в Нижний Новгород; освобождение всех крестьян из крепостной зависимости и наделение всех землею в собственность; общинное управление крестьян; гласное судопроизводство с присяжными по делам уголовным; преобразование войска и уменьшение срока обязательной службы. Все собеседники Пестеля безусловно удивлялись его уму положительному и проницательному, дару слова и логическому порядку в изложении мысли. Коротко знавшие и ежедневно видавшие его, когда он был еще адъютантом графа Витгенштейна, сравнивали его голову с конторкою со множеством отделений и выдвижных ящиков: о чем бы ни заговорили, ему стоило только выдвинуть такой ящик и изложить все с величайшею удовлетворительностью. Составитель и редактор отчета, или Донесения Следственной комиссии, собрав материал свой из частных разговоров, показаний, мнений нескольких членов общества, выставляет Пестеля как честолюбца непомерного, думавшего только о собственной своей славе, о своем личном повышении. Кто хочет верно оценить Пестеля, тот должен знать его «Русскую правду». Насчет замечаний о его действиях как полкового командира должно помнить, что они сделаны Майбородою, предателем, который был его казначеем, истратил для себя полковые деньги в Москве, куда послан был для покупки офицерских вещей и казенных, и был великодушно спасен Пестелем от стыда и от суда. Относительно замечания Рылеева, что в Пестеле можно скорее предугадывать Наполеона, чем Вашингтона, то оно было извлечено из частной беседы его после первого знакомства с ним, когда Пестель укорял Северное общество в бездействии и предложил соединить Северное с Южным. В роковую ночь он приобщился св. тайн у пастора Рейнбота, который изъявил ему свою готовность сопутствовать ему до последней минуты; но Пестель благодарил и отказал ему в предложении, заметив, что довольно будет напутствования одного священника русского, что он сам приготовился на все и что у всех христиан спаситель един. Пестель оставался спокойным до последнего мгновения, он никого ни о чем не просил; равнодушно смотрел, как заковали ноги его в железо, и когда под конец надели петлю, когда из-под ног столкнули скамейку, то тело его оставалось в спокойном положении, как будто душа мгновенно отделилась от тела, от земли, где он был оклеветан, где трудился не для себя, где судили его за намерения, за мысли, за слова и просто умертвили. Ссылаюсь на решения и доказательства лучших и опытнейших юристов.

22:14 

«Какова его цель? Сколько я могу судить, личная, своекорыстная. Он хотел произвесть суматоху и, пользуясь ею, завладеть верховною властью в замышляемой сумасбродами республике... Достигнув верховной власти, Пестель... сделался бы жесточайшим деспотом» — напишет известный мемуарист Н. И. Греч.

союз спасения

главная